Субботним утром на Удельной (продолжение)
Чуть меньше года прошло со встречи с Сизым на Удельной. Даже не встречи, а эпизода короткометражки, конец которой утвердил тезис о тесном мире и городе, в котором все, кто долго в нем живет, так или иначе знакомы.
Падал черемуховый снег. Петербург, омытый дождем, раскрасился яркой палитрой весеннего цветения.
Ожидая сына, я сидел в припаркованной у школы машине. Внезапно слух уловил стремительный поток азиатской речи, за которым последовала русская скороговорка. Это напоминало фольклор, приправленный блатным жаргоном. Интонация показалась знакомой.
Пришлось выйти и направиться в сторону соседнего дома. Шум, доносившийся от пункта выдачи Ozon, походил на оживленный, но вполне мирный спор. Вскоре все стихло.
Я узнал его сразу. Зрительная память хорошая. Но как узнал меня Сизый? Тут-то, что он делает? – промелькнуло в голове.
И вот он уже машет рукой.
— Я тебя сразу признал, — кричит, широко улыбаясь, Сизый.
На этот раз почти трезвый, без прежней обреченности, даже помолодевший. Непромокаемая куртка, спортивные штаны, кроссовки – вид вполне опрятный. Лишь легкий спиртовой амбре выдавал в нем, прошлогоднего, чудаковатого маргинала. В толпе я бы наверно его и не узнал. И все же прежний Сизый проглядывался: засохшая белая пена у нижней губы, криво сточенные зубы, улыбка и затуманенный с хитрецой взгляд, как будто что-то знаешь, но помалкиваешь. В общем, посвежевший и опрятный Сизый предстал передо мной, с полтора литровой бутылкой минералки в руках.
И с хода, как заученная роль:
— Одесса — мама, Ростов— папа...
— А Питер? — вклинился я.
— А... Питер... столица мира... город, построенный на костях, переживший блокаду, — прошепелявил Сизый.
— Хочешь анекдот? Ты же знаешь, как я умею анекдоты рассказывать. Хорошо я рассказываю? А? А улыбаюсь как? Хорошо я улыбаюсь?
— Да помню, анекдот про Ленина в прошлый раз...
— Теперь давай про попугая на Дерибасовской. Только за мимикой моей следи... Мне деньги не нужны... Мне выговориться надо...
— Погоди, — говорю, — ты как тут оказался?
— Так я в ГАИ местное заехал. Здесь, через дорогу... Я ж раньше на Профессора Попова, дом 46, жил и всех в Управлении ГАИ знал. И почти всех районных начальников. Я вообще много чего знаю, но много о чем молчу...
— Попова, 46 — это та легендарная желтая сталинка напротив ГОР ГАИ?
— Она самая, — царапая коросту возле губы, ответил Сизый. — По старой памяти сюда, в Выборгский, к знакомому заехал... Сейчас живу на Художников. Гуляю по старым адресам... Я же сам военный, подполковник... только переломанный весь...
Он потрогал правую штанину, и мне показалось, что она пуста. Кстати, меня Вадик зовут, — представился Сизый.
— Так хочешь анекдот? — не отставал он.
Я кивнул.
— Ну слушай... Идет по Дерибасовской основатель Одессы Хосе де Рибас... Видит, сидит попугай... на Хазанова похож.
Я задумался. Вернее, провалился в какие-то свои мысли, почти не слушая, что он говорит.
Причем тут Сизый? Что за теснота мира? Почему-то вспомнилась Одесса образца 1990 года, молдавский Тирасполь, промелькнул перестроечный Ленинград, задрипанные автоматы с газировкой, газетные стенды, беляши из металлических ящиков на Невском, фруктовый стаканчик за семь копеек. Вспомнил, как спустя двадцать лет после школы встретил одноклассника Саню Дорохина в аэропорту Рима. Преследует же меня теснота мира. Неужели только со мной так происходит?
Теснота мира преследует меня даже в Риме... Похоже на какой-то каламбур.
Чувствую, тянут за рукав.
— Так он значит его спрашивает: «Попугай, ты по-немецки волочешь?» — «ЯЯ», — отвечает попугай. — А по-французски шпрехаешь? (забавно сжимая губы в трубочку, скопировал попугая Вадик) — «УВИ, УВИ», — отвечает попугай.
«Хорошо, — говорит Хосе де Рибас. — А может, ты сученок, и ивритом владеешь?».
Попугай отвечает: «Ты, батя, на рубильник мой взгляни...».
— Ну как, хорошо я рассказал? — спросил Вадик, расплываясь в улыбке и все больше мне напоминая улыбающегося Дуримара из «Золотого ключика».
— Отлично! — ответил я, пытаясь прийти в себя.
— Ну как я улыбаюсь? Только выслушай меня... Я от души говорю... Я много чего знаю, много чего не говорю... Кекс и секс — в чем сходство?
— Напомни.
— И там, и там замешаны яйца! — Вот еще анекдот. За мимикой только следи.... Я от души буду говорить... Муравей женился на слонихе... Кстати, до профессора Попова, 46, я жил на Суворовском, — вставил Вадик.
— Что, всех ментов из управления на Суворовском знал? — поддел я.
— Я многих и многое знаю, только многое не говорю,- с интонацией чуть обиженного карманника Кирпича прошепелявил мой знакомый.
— Так вот, муравей женился на слонихе...
— Уже смешно. Это старый, кажется, анекдот?
— Не новый. Ну ты слушай.... И за мимикой следи. Не отвлекайся. Женился муравей на слонихе. Ночь с ней переспал. А к утру она ноги протянула. Да уж!,—восклицает муравей,—пять минут кайфа и теперь всю жизнь могилу копать.
— А! Нормально?
— Послушай меня, Вадик,— говорю,— ты если и правда на Попова жил, так через Малую Невку гребной клуб «Знамя». Почти напротив твоего дома... И ЛДМ по правую руку... Ты, наверно, гребцов должен знать?
— А... гребцы. Академисты, каноисты, байдарочники,-обрадовался Вадик. Малая Невка кипела от их весел... «Ноги резче, руки быстрее». Как не знать. С Дружковым Володей знаком.
— Не может быть? Не верю.
— Зуб даю. Компанейский мужик, душа.
— Умер недавно, — говорю я. Жил недалеко отсюда, на Тихорецком.
— Видишь, как тесен мир,-энергично произнес Вадик.
— Знаешь, что Дружков директором «Энергии» был?
— Знаю. Легендарный гребной клуб «Энергия». Раньше «Чайка» назывался. До революции. Теперь на его месте судьи конституционного суда живут. На «Роллсах» некоторые п... ездят. Все, все, все молчу. Не могу многого говорить. Я много чего знаю, много чего не говорю...
— Старик... — заговорщицки улыбаясь, начал Вадик. Выручи по старой памяти... А? чем можешь. Он вытянул руку и подставил ладошку.
— Много не дам. Вот держи все медяки. Все, что есть, — сказал я и выгреб из кошелька мелочь, которая оставалась.
— Спасибо, — поблагодарил Вадик и кошачьим движением спрятал монеты в карман.
— Я коротенько. Про Холмса. От души... Выговориться хочу.
— Что там за ужасный вой, Холмс, собака Баскервилей? — спрашивает Ватсон.
— Элементарно, мой друг, это миссис Бэрримор откармливает сэра Генри...(он сделал паузу и закричал) ГРЕЧКОЙ...
— Давай еще один. Коротенько...
— Ты не устал?
— Нет, я только размялся. Слушай внимательно...— Ватсон, когда вы перейдете Каменноостровский у «Ленфильма» и пройдете метров двести по Малой Посадской, то получите звездюлей.
— Но Холмс! Почему? Откуда вы это знаете?
— Элементарно, Ватсон. Неделю назад я выеживался там в вашем пиджаке.
Долго могу про Холмса рассказывать. Часа два, наверно. Как я улыбаюсь? Я хорошо рассказываю?
— Чудесно улыбаешься и хорошо рассказываешь. Знаешь, о чем тебя спросить хотел?
— Ну, спрашивай. Отвечу от души, если смогу.
— Скажи, когда тебе лучше жилось, тогда или сейчас?
— А мне без разницы... что тогда, что сейчас. Улавливаешь мою мысль?
— Сейчас говорят: «Я тебя услышал». Давай иначе спрошу. У нас есть будущее?
— Будущее? А у нас его никогда и не было. Ни тогда, ни сейчас. Будущее — это наши поделки, изобретения, дела, картины, стихи и всякая другая фигня. Вот, к примеру: было ли будущее у Модильяни? Нет, наверно. Рисовал за еду. Сейчас бы сказали: «за муку».
А будущим, вернее продолжением, стали его картины. Мы живем каждый в отдельности от них... Он показал пальцем вверх... Они в своем мире и сами по себе... мы в своем. Нам бы только не мешали. Твори, делай что можешь и на что сил хватит, не злись ни на кого... Честь тем, кто, на зубах, тянет лямку. Так может только сильный,-закончил мысль Вадик.
— А ты как живешь?
— А я давно придумал свою формулу. В ней и обитаю. Мое будущее — ногами вперед...Хотя... может анекдоты останутся.
Мне стало холодно. Вспомнил, что стою в одной футболке.
— Ладно, Вадик, давай прощаться. Пора ехать.
— Ну, тогда до новых, как говорится, встреч.
— Теперь уж точно, не сомневаюсь. Будь здоров.
Я пошел к машине. Открыл дверь, оглянулся.
Вадик сидел на скамейке, опустив голову. Как снежинки, на него падали лепестки черемухи.
Артем Смирнов.
kbstech.ru